Посторонним в

Блог-форум Винни Пуха
 
ФорумФорум  ЧаВоЧаВо  ПоискПоиск  ПользователиПользователи  ГруппыГруппы  РегистрацияРегистрация  ВходВход  

Поделиться | 
 

 Анатомия Государства / Мюррей Ротбард

Предыдущая тема Следующая тема Перейти вниз 
АвторСообщение
Winnie
Admin


Сообщения : 1023
Дата регистрации : 2015-06-10

СообщениеТема: Анатомия Государства / Мюррей Ротбард   2018-11-01, 10:04


Перевод на русский выполнен коллективно на сайте translatedby.com участниками:
Knivy, Anarchofront, Jantra при содействии Matimatik, Karbofoss80.



Цитата :
Величайшая угроза Государству — независимая интеллектуальная критика.
Мюррей Н. Ротбард


Анатомия Государства: Чем Государство не является.

Почти повсеместно Государство считается учреждением, которое предоставляет общественно-полезные услуги. Некоторые теоретики поклоняются Государству как апофеозу общества; другие считают его дружелюбной, хотя зачастую и неэффективной организацией для достижения общественных целей; но почти все считают его необходимым средством для достижения целей человечества, средством, которое противопоставляется "частному сектору" и часто побеждает в этой конкуренции за ресурсы. С распространением Политической Демократии отождествление Государства с Обществом удвоилось, дошло даже до того, что часто звучат эмоциональные мнения, которые нарушают буквально все основы благоразумия и здравого смысла, такие как "Мы и есть Правительство". Удобный собирательный термин "Мы" позволил накинуть идеологический камуфляж на политическую реальность. Если "Мы и есть Правительство", тогда, как бы правительство не поступало по отношению к индивиду, — это тогда не только справедливо и не деспотично, но также и "добровольно" со стороны данного индивида. Если правительство нажило огромный государственный долг, который надо выплачивать, облагая налогами одну группу людей в пользу другой, реальность этого бремени завуалирована фразой "мы должны сами себе"; если правительство призывает человека в армию или бросает его в тюрьму за инакомыслие, то "он сам с собой так поступил" и поэтому ничего страшного не произошло. Если следовать этой логике, тогда евреи, убитые нацистским правительством, не были им убиты; вместо этого они, должно быть, "совершили самоубийство", так как они и были правительством (которое было ими демократически избрано) и поэтому всё, что правительство с ними сделало, было сделано с их полного согласия. Казалось бы, нет необходимости это обсуждать, однако подавляющее большинство людей подвержено этому заблуждению в большей или меньшей степени.

Мы обязаны поэтому подчеркнуть, что "Мы" — не Правительство, а Правительство — не "Мы". Правительство никоим образом не "представляет" большинство народа. [1] Но, даже если бы оно и представляло, даже если бы 70 процентов народа решило бы убить остальные 30 процентов, то всё равно — это было бы убийством, а не добровольным самоубийством со стороны истребленного меньшинства. [2] Никакой органической метафоре, никакой бессмысленной банальности вроде "мы все есть часть друг друга" не следует позволять затмевать этот основополагающий факт.

Если Государство — не "Мы", если оно — не "человеческая семья", собирающаяся вместе для решения общих проблем, если это не профсоюзное собрание или загородный клуб, то что это? Вкратце, Государство — это такая организация в обществе, которая стремится поддерживать монополию на использование принуждения и насилия на определённой территории; в особенности, это единственная организация в обществе, которая получает свой доход не при помощи добровольных взносов или платежей за оказанные услуги, а исключительно при помощи принуждения к насильному платежу. В то время как другие индивиды или институты получают доход посредством мирной и добровольной продажи товаров и услуг друг другу, Государство получает доход, используя принуждение, то есть угрожая тюрьмой и штыком. [3] Использовав насилие для получения дохода, Государство обычно на этом не останавливается, и регулирует, и диктует остальные действия для своих подданных. Казалось бы, для доказательства этого утверждения достаточно простого наблюдения за действиями всех государств на протяжении истории и по всему миру; однако туман лжи и мифов так долго скрывал деятельность Государства, что существует необходимость в детальном разъяснении.


Анатомия Государства: Что есть Государство.

Человек нагим приходит в этот мир и вынужден использовать разум, чтобы научиться использовать ресурсы, данные ему природой, и трансформировать их (например, путем инвестирования в "капитал") в формы, состояния и среды, где ресурсы могут быть использованы для удовлетворения его потребностей и улучшения его жизненных стандартов. Человек может этого добиться только использовав свой труд, разум и энергию для преобразования ресурсов ("производство") и для обмена получившихся продуктов на продукты, созданные другими людьми. Человек обнаружил, что благодаря процессу добровольного, взаимовыгодного обмена производительность и, следовательно, жизненные стандарты всех участников обмена могут неимоверно возрасти. Единственным "естественным" способом для человека выжить и достичь достатка, таким образом, является использование своего труда, разума и энергии для участия в процессе производства и обмена. Он это делает, сначала обнаружив ресурсы, а затем трансформировав их ("смешав с ними свой труд", по выражению Локка), для того, чтобы сделать их своей личной собственностью, а затем обменять эту собственность на схожим образом полученную собственность других людей. Естественный путь, диктуемый требованиями человеческой природы, таким образом, — это путь "прав собственности" и "свободного рынка" — обмена или дарения этих прав. На этом пути люди научились избегать пещерных методов борьбы за редкие ресурсы, когда "А" может их получить только за счет "Б" и, напротив, узнали как можно чрезвычайно умножить эти ресурсы в мирном и гармоничном производстве и обмене.

Великий немецкий социолог Франц Оппенгеймер утверждал, что существуют два взаимоисключающих способа обретения богатства; первый — вышеуказанный способ производства и обмена продукции — он назвал "экономическими средствами". Другой способ обогащения проще и не требует производительности; это способ захвата товаров и услуг других людей при помощи принуждения и насилия. Это метод односторонней конфискации, грабежа частной собственности других людей. Это метод, который Оппенгеймер назвал "политическими средствами" приобретения богатства. Должно быть ясно, что мирное использование разума и энергии для производства — это "естественный путь" человека: средство его выживания и процветания на этой земле. Точно также должно быть ясно, что принудительный, хищнический путь противоречит естественному закону; он паразитический, так как вместо прибавки производства он его снижает. "Политический способ" перераспредеделяет продукцию в пользу паразитической и разрушительной личности или группы; и такое перераспределение не только уменьшает количество произведенного, но также снижает стимул производителя производить помимо собственного пропитания. В конечном итоге, грабитель уничтожает собственные средства к существованию, истощая или уничтожая источники своих ресурсов. И кроме того, даже в краткосрочной перспективе, хищник действует вопреки собственной истинной человеческой природе.

Теперь мы можем более полно ответить на вопрос: что же такое Государство? Государство, по словам Франца Оппенгеймера, — это "организация политических средств". Франц Оппенгеймер утверждал: "Существуют два и только два фундаментально противоположных способа, в соответствии с которыми человек, нуждающийся в пропитании, может приобрести необходимые средства для удовлетворения своих нужд. Это работа и грабёж, собственный труд и насильственное завладение чужим трудом... Я предлагаю в последующем обсуждении называть собственный труд и эквивалентный обмен своего труда на труд других "экономическим способом" удовлетворения нужд, в то время как безвозмездное завладение чужим трудом называть "политическим способом". ... Государство, таким образом, не может появиться на свет до того, пока экономическим способом не будет создано определённое количество благ для удовлетворения нужд, которые могут быть отобраны или присвоены при помощи воинственного грабежа и насилия". (Франц Оппенгеймер, Государство, Franz Oppenheimer, The State (New York: Vanguard Press, 1926) pp. 24–27). Именно поэтому институт Государства - это систематизация хищнических процессов на данной территории. [4] Ведь преступность спорадична и непостоянна; паразитизм недолговечен, и основанный на принуждении и паразитизме образ жизни может быть прерван в любой момент из-за сопротивления жертв. Государство представляет собой законный, упорядоченный и систематический канал для расхищения частной собственности; оно предоставляет паразитирующей на обществе касте надёжный, безопасный и сравнительно "мирный" канал снабжения. [5] Поскольку производство должно предшествовать расхищению, свободный рынок предшествовал Государству. Государство никогда не создавалось через "общественный договор"; оно всегда рождалось через завоевание и эксплуатацию. Классический пример -племя завоевателей прекращает проверенный временем метод грабежа и истребления завоёванного племени, сообразив, что можно грабить дольше, надёжнее и в более приятной обстановке, если завоёванному племени позволить жить и производить, а самим завоеватели поселиться среди них в качестве правителей, вымогая постоянную ежегодную дань. Один из методов зарождения Государства может быть описан следующим образом: на холмах южной "Руритании" группе бандитов удаётся установить физический контроль над территорией и, наконец, главарь банды объявляет себя "Королем суверенного и независимого правительства Южной Руритании"; и если он и его люди обладают силой для удержания такого правления в течение некоторого времени — и, о чудо! — новое Государство влилось в "семью народов", и прежние предводители бандитов превратились в законную власть и знать королевства. [6] "Что же такое Государство как социологическая концепция? Государство в своём происхождении полностью ... является социальным институтом, насильно навязанным группой победителей к группе побеждённых с единственной целью – утверждения Господства победившей группы над побеждённой, и чтобы обезопасить себя от восстания изнутри, и от вторжения из-за рубежа. Телеологически, такое Господство не имеет никакой иной цели, кроме экономической Эксплуатации побеждённых победителями". (Франц Оппенгеймер, Государство, Franz Oppenheimer, The State (New York: Vanguard Press, 1926) p. 15).


Анатомия Государства: Как Государство защищает себя.

Как только Государство образовалось, перед правящей группой или кастой возникает проблема — как сохранить свою власть. [7] И хотя насилие — их "modus operandi" (основной способ совершения преступления), основная и долговременная их проблема — идеологическая. Для пребывания у власти любое правительство (а не только "демократическое") должно обладать поддержкой большинства своих подданных. Следует отметить, что такая поддержка не обязательно должна быть в форме активного энтузиазма; вполне достаточно пассивного смирения, как перед неизбежным законом природы. Но поддержка в смысле определённого рода признания необходима; иначе меньшинство государственных правителей будет, в конце концов, перевешено активным сопротивлением народного большинства. Так как хищничество должно поддерживаться избытком производства, по необходимости верно то, что класс, образующий Государство, — ни чем иным не занятая бюрократия (и силовики) — должны составлять достаточно ограниченное меньшинство в стране, хотя, конечно, они могут подкупать союзников среди важных групп населения. Поэтому главным заданием правителей всегда является обеспечение активной или смиренной поддержки большинства граждан. [8] [9]

Конечно, один из методов обеспечить поддержку — создание корыстных экономических интересов (при помощи выделения привелегий). Поэтому Король не может править сам; он должен иметь значительную группу последователей, обладающих привилегированным положением, например, членов государственного аппарата, таких как бюрократия и признанная знать. [10] Однако, это обеспечивает только небольшое количество страстных сторонников, и даже непременная покупка поддержки при помощи субсидий и предоставления других привилегий не позволяет всё же получить согласия большинства. Для обеспечения этой ключевой задачи большинство следует убедить при помощи идеологии, что их правительство доброе, мудрое или, по крайней мере неизбежное и уж конечно лучшее, чем любая возможная альтернатива. Распространение этой идеологии среди народа — жизненно важная социальная задача для "интеллектуалов". Ведь массы не создают собственных идей и не продумывают эти идеи независимо; они пассивно следуют идеям, которые приняты и распространяются "сообществом интеллектуалов". Интеллектуалы, таким образом, являются "скульпторами общественного мнения". А так как государство отчаянно нуждается именно в формировании общественного мнения, становится ясной основа векового альянса государства и интеллектуалов.

Очевидно, что Государство нуждается в интеллектуалах; не так очевидно, почему интеллектуалы нуждаются в Государстве. Проще говоря, мы можем утверждать, что благосостояние интеллектуала при свободном рынке всегда непрочно; ведь интеллектуал должен полагаться на ценности и вкусы массы своих сограждан, а для масс характерно именно общее равнодушие к интеллектуальным вопросам. Государство, с другой стороны, охотно предлагает интеллектуалам прочное и постоянное место в государственном аппарате; и, тем самым, надежный доход и престиж. Ведь интеллектуалы будут щедро вознаграждены за важную функцию, которую они выполняют для государственных правителей, к которым они теперь сами и принадлежат. [11]

Альянс между Государством и интеллектуалами проявился в страстном желании профессоров Берлинского университета в девятнадцатом столетии сформировать группу "интеллектуальных телохранителей дома Гогенцоллернов". В наши дни следует обратить внимание на откровенное замечание одного влиятельного ученого-марксиста, касающееся критического исследования восточного деспотизма профессором Виттфогелем: "Цивилизация, которую профессор Виттфогель подверг таким горьким нападкам, сделала поэтов и учёных чиновниками". [12] Мы можем также отметить многочисленные примеры развития "науки" стратегии, которая состоит на службе у вооружённых сил, основной ветви правительства, которая осуществляет насилие. [13] Почтенной профессией, помимо прочего, является занятие официального или "придворного" историка, посвящённое распространению взглядов правителя (или династии) на деяния его и его предшественников. [14]

Аргументы, при помощи которых Государство и его интеллектуалы побудили своих подданных поддерживать их правление, многочисленны и разнообразны. В основном, составляющие этих аргументов можно обобщить следующим образом: (а) государственные правители — великие и мудрые люди (они "правят по божественному праву", они "аристократы" среди людей, они "научные эксперты"), гораздо выше и мудрее своих хороших, но простоватых подданных, и (б) власть существующего правительства неизбежна, абсолютно необходима и намного лучше, чем неописуемые несчастья, которые разразятся после его падения. Союз Церкви и Государства был одним из древнейших и наиболее успешных из этих идеологических приёмов. Правитель был либо миропомазанником божьим, либо, как в абсолютном случае множества восточных деспотий, сам был богом; поэтому любое сопротивление его правлению было богохульством. Государственные жрецы выполняли основную функцию интеллектуалов — обеспечения поддержки и даже поклонения народа. [15]

Другой успешный приём — внушить страх альтернативной системы правления или отсутствия правления. Поддерживалось мнение, что нынешние правители предоставляют гражданам жизненно необходимую услугу, за которую они должны быть чрезвычайно благодарны — защиту от случайных грабителей и преступников. Государство, защищая собственную монополию на хищничество, действительно, заботится о том, чтобы свести к минимуму частный и несистематический грабеж; государство всегда ревностно относилось к своим охотничьим угодьям. Особенно успешно в течение последних веков государство внушало страх перед правителями других государств. Так как поверхность земного шара была распределена между государствами, одной из основных доктрин государства было отождествление себя с территорией, которой оно управляло. Так как большинство людей склонны любить свою родную землю, отождествление этой земли и её народа с государством стало средством заставить естественный патриотизм работать на пользу государству. Если "Руритания" была вдруг атакована "Валдавией", то главной задачей государства и его интеллектуалов было убедить народ "Руритании", что атака направлена именно на них, на народ, а не просто на правящую касту. Таким образом, война между правителями была превращена в войну между народами, каждый народ защищал своих правителей, ошибочно полагая, что это правители защищают их. Этот приём "национализма" был успешен только у западной цивилизации и только в последние столетия; совсем не так давно основная масса подданных считала войны битвами между различными наборами знати, не имеющими к ним отношения.

Идеологическое оружие, применяемое Государством в течение столетий, изощрённо и многообразно. Отличным оружием является традиция. Чем дольше Государству удавалось сохранять своё правление, тем мощнее это оружие; так как теперь династию Х или Государство У поддерживает вес вековых традиций. [16] Почитание предков, таким образом, становится изощрённым средством почитания древних владык. Наибольшую опасность для Государства представляет независимая интеллектуальная критика; и нет лучшего способа подавить такую критику, чем объявить любой одинокий голос, любого высказывающего сомнения, как нечестивого нарушителя мудрости предков. Ещё одно мощное идеологическое насилие — осуждать все индивидуальное и превозносить коллективизм общества. Так как каждое правление подразумевает согласие большинства, то идеологическая опасность такому правлению может проистекать первоначально только от одной или нескольких независимо мыслящих личностей. Новая идея, не говоря уже о новой критической идее, по необходимости, зарождается как особое мнение меньшинства; поэтому Государство должно подавить такие взгляды в зародыше, нивелируя любые взгляды, идущие вразрез с мнением масс. "Слушай только своих братьев" и "приспосабливайся к обществу" становятся, таким образом, идеологическим оружием для подавления индивидуального несогласия. [17] Благодаря таким мерам, массы никогда не узнают об отсутствии у короля одежды. [18] Так же важно для Государства, чтобы его власть казалась неизбежной; даже если его правление и недолюбливают, с ним пассивно смирятся, что выражено в знакомой фразе про "смерть и налоги". Один из методов — внедрять историографический детерминизм, в противовес личной свободе воли. Если династия Х правит нами, то это оттого, что Неумолимые Законы Истории (или Божья Воля, Абсолют, Производственные Силы) постановили так, и никакие усилия жалкого индивида не смогут изменить это неизбежное установление. Так же важно для Государства прививать своим подданным отвращение ко всякого рода "теориям заговора в истории", так как поиск "заговоров" означает поиск мотивов и установление ответственности за исторические злодеяния. Если, однако, любая тирания Государства, коррупция или агрессивная война были вызваны не государственными правителями, а таинственными и загадочными "общественными силами", или общим несовершенством мира, или если каким-то образом все несут ответственность ("Мы все убийцы", как заявлял один лозунг), тогда нет смысла людям возмущаться или восставать против таких злодеяний. Более того, атака на "теории заговора" означает, что подданные станут легче верить в доводы "общественного блага", всегда выдвигаемые Государством, как оправдание любым своим деспотическим действиям. "Теория заговора" может пошатнуть систему, побуждая общественность сомневаться в государственной идеологической пропаганде.

Ещё один проверенный и верный метод подчинить подданных воле Государства — вызвать чувство вины. Любой рост частного благосостояния можно подвергнуть критике как "бессовестную жадность", "материализм" или " чрезмерный достаток", получение прибыли можно обозвать "эксплуатацией" и "ростовщичеством", обоюдовыгодный обмен осуждать как "эгоизм" и, каким-то образом, из этого всегда делается вывод, что больше ресурсов надо перекачать из частного в "общественный" сектор. Чувство вины побуждает людей охотнее поступать именно так. Ведь в то время как частные лица склонны предаваться "эгоистичной жадности", неспособность государственных правителей вступать в честный обмен должна указывать на их приверженность более высоким и благородным целям — видимо, паразитическое хищничество, на их взгляд, выглядит морально и эстетически куда благородно, чем мирный производительный труд.

В настоящее более светское время божественное право Государства уступило место новому богу — Науке. Власть Государства теперь объявляется ультранаучной, так как её планируют эксперты. И хотя к "разуму" взывают чаще, чем в предыдущие столетия, речь идёт не о разуме человека или об осуществлении им своей свободы воли; это всё тот же коллективизм и детерминизм, всё так же подразумевается всеобщая уравниловка и насильственное манипулирование пассивными подданными правителями.

Всё более широкое использование научного жаргона позволило государственным интеллектуалам сплести сеть хитроумных оправданий для Государства, которые были бы выставлены на посмешище в более простые времена. Вор, оправдывающий кражу, говоря, что он на самом деле помог своим жертвам, так как его расходы активизируют торговлю, вряд ли бы кого-либо убедил; однако, когда такая теория облачена в кейнсианские уравнения и снабжена впечатляющими ссылками на "эффект мультипликатора", она, к сожалению, выглядит убедительно. Насилие над здравым смыслом продолжается, каждый век выполняет задачу по-своему.

Так как идеологическая поддержка жизненно необходима Государству, оно должно стараться всё более убедительно доказывать общественности свою "законность", чтобы отмежеваться в своих действиях от простых бандитов. Неустанная решимость этой атаки на здравый смысл неслучайна, ведь, как живо описал Менкен:
Цитата :
"...обычный человек, каковы бы не были его ошибки в других областях, по крайней мере, явно считает правительство чем-то, что существует отдельно от него и от сообщества его собратьев — что это отдельная, независимая и враждебная сила, только частично находящаяся под его контролем и способная нанести ему огромный вред. Не знаменателен ли тот факт, что воровство у государства повсеместно считается гораздо менее серьёзным преступлением, чем воровство у частного лица или даже у корпорации? ... За этим стоит, как я считаю, глубокое чувство фундаментального антагонизма между правительством и управляемыми им людьми. Его воспринимают не как комитет граждан, избранных для управления общим предприятием всего населения, а как отдельную и автономную корпорацию, в основном, занимающуюся эксплуатацией населения к выгоде собственных членов. ... Когда грабят частного гражданина, достойный человек лишается плодов своей предприимчивости и бережливости; когда грабят правительство, то, в худшем случае, у горстки жуликов и дармоедов будет меньше денег на их прихоти. Идея о том, что они заслужили эти деньги, не приходит никому в голову, а для наиболее здравомыслящих людей — она вообще нелепа". [19]
Вернуться к началу Перейти вниз
Посмотреть профиль http://free.gta-ru.com
Winnie
Admin


Сообщения : 1023
Дата регистрации : 2015-06-10

СообщениеТема: Re: Анатомия Государства / Мюррей Ротбард   2018-11-01, 10:06

Анатомия Государства: Как Государство расширяет свои пределы.

Как мудро заметил Бертран де Жувенель (Bertrand de Jouvenel), за прошедшие столетия люди выработали концепции предназначенные для контроля и ограничения власти Государства; в свою очередь, Государство, с помощью своих союзников интеллектуалов, сумело преобразовать эти концепции, одну за другой, в послушные инструменты, придающие государственным указам и действиям законный и добродетельный вид. Изначально в Западной Европе концепция божественной власти монарха предполагала, что Короли могут править, лишь в соответствии с Законом Божьим; Короли же вывернули эту концепцию наизнанку, утверждая, что любые действия Короля будут угодны Богу. Концепция парламентской демократии начиналась как народный контроль над абсолютным правлением монарха; закончилась она парламентом, ставшим неотъемлемой частью Государства, и каждое решение которого теперь обладает полнейшим суверенитетом. Как заключил де Жувенель:
Цитата :
Многие, кто писал по поводу теорий власти, сумели выработать какой-нибудь ... ограничивающий механизм. Но, в конце концов, каждая такая теория, рано или поздно, теряла своё первоначальное назначение и начинала действовать как трамплин к Власти, получая могущественную поддержку какого-нибудь невидимого правителя, который, со временем, успешно себя с нею идентифицировал. [20]

Подобное произошло и с более узкоспециализированными доктринами: "естественные права" индивида, закреплённые Джоном Локком и Биллем о Правах, превратились в государственный инструмент "право на труд"; утилитаризм сменил свои аргументы в защиту свободы на аргументы против сопротивления вмешательству Государства в свободу, и так далее.

Разумеется, самой амбициозной попыткой наложить ограничения на Государство стал Билль о Правах ("десять поправок"), а также другие ограничения Американской Конституции в которых писаные пределы власти правительства стали основным законом, предназначенным для интерпретации судебной властью, предположительно независимой от власти правительства. Все американцы знакомы с процессом, благодаря которому в течение последнего столетия толкование ограничений Конституции было неумолимо расширено. Но немногие обладали прозорливостью профессора Чарльза Блэка (Charles Black), распознавшего, что Государство в процессе этих изменений, во многом, трансформировало роль судебного надзора из ограничивающего механизма в ещё один инструмент обеспечения идеологической легитимности и расширерния деятельности правительства. Поскольку юридическое признание "неконституционности" является могущественным препятствием власти правительства, то явный или подразумеваемый вердикт "конституционности" стал могучим оружием воспитания общественного принятия всё растущей власти правительства.

Профессор Ч. Блэк начинает свой анализ с указания на принципиальную необходимость "легитимности" для выживания любого правительства; такое "узаконивание" обозначает простое принятие большинством голосов этого правительства и его действий. [21] Признание легитимности особенно проблематично в таком государстве, как Соединённые Штаты, где "значительные ограничения встроены в теорию, на которой основывается правительство". Нужен , как добавляет Ч. Блэк, способ, позволяющий правительству заверить общественность в том, что его растущая власть, в действительности, "конституционна". И это, как он заключает, и было основной исторической функцией судебного надзора.

Давайте позволим Ч. Блэку проиллюстрировать проблему:
Цитата :
Наивысший риск [для правительства] — это недовольство и возмущение, широко распространившиеся среди населения, а также потеря морального авторитета правительством как таковым, вне зависимости от того, как долго оно сможет поддерживаться силой инерции или отсутствием привлекательной и немедленно доступной альтернативы. Практически каждый, кто живёт под правительством с ограниченной властью, должен рано или поздно подвергнуться какому-нибудь правительственному действию, которое, по его личному мнению,выходит за рамки правительственных полномочий или категорически правительству запрещено. Человека призывают в армию, хотя в Конституции ничего не написано насчёт призыва. ... Фермеру говорят, сколько пшеницы ему выращивать; а он считает, — и, как он обнаруживает, некоторые уважаемые юристы тоже так считают, — что у правительства не больше прав говорить ему, сколько выращивать пшеницы, чем прав говорить его дочери, за кого ей выходить замуж. Человека отправляют в федеральное исправительное учреждение за то, что он высказал свое мнение, и он меряет свою камеру шагами, декламируя: ... "Конгресс не должен издавать никакого закона, ограничивающего свободу слова". ... Бизнесмену говорят, какую цену он может и должен устанавливать на обезжиренные сливки, и так далее...

Есть достаточно реальная опасность, что каждый из этих людей (а кто сейчас не из их числа?) сравнит концепцию правительственных ограничений с реальностью (которую видит) вопиющего превышения действующих ограничений и полномочий, и сделает вполне очевидные выводы о незаконности своего правительства. [22]

Эта опасность предотвращается при помощи продвигаемой Государством доктрины, согласно которой лишь одно учреждение должно иметь право окончательного решения в вопросах конституционности, и это учреждение, в конечном счёте, должно быть частью федерального правительства. [23] Ведь, хотя кажущаяся независимость федеральной судебной власти и сыграла ключевую роль в превращении её действий в своего рода "Святое Писание" в глазах народных масс, также всегда верно и то, что Судебная Власть — плоть от плоти правительственного аппарата, назначаемая исполнительной и законодательной ветвями власти. Ч. Блэк признаёт, что это означает, что Государство "назначило самого себя судьей в своем собственном деле", нарушив этим базовый юридический принцип, направленный на принятие справедливых судебных решений. Здесь он резко отрицает возможность любой альтернативы. [24]

Далее Ч. Блэк добавляет:
Цитата :
Задача, таким образом, состоит в том, чтобы разработать такой способ принятия правительственных решений, который [хотелось бы на это надеяться] уменьшит до терпимого минимума интенсивность сопротивления тому факту, что правительство "является судьей в своем собственном деле". Решив эту задачу, вы можете лишь надеяться, что это сопротивление, пусть теоретически всё равно обоснованное [выделено мною], на практике будет достаточно ослаблено, чтобы работа по легитимизации, проводимая учреждением, принимающим окончательные решения, была бы принята обществом. [25]

В конечном счёте, Ч. Блэк делает вывод и утверждает, что подобное установление справедливости и легитимности для Государства при помощи вечного "присуживания" Государством самому себе, принятия решений в собственную пользу, является юридически — "немыслимым чудом". [26]

Применяя свой тезис к знаменитому конфликту между Верховным Судом и правительством "Нового Курса" Рузвельта, профессор Ч. Блэк остро критикует своих коллег, являющихся сторонниками Рузвельта, за их близорукость в предупреждении подобного судебного разбирательства:
Цитата :
Стандартная версия той истории разбирательства Верховного Суда и правительства "Нового Курса" Рузвельта, хоть и по-своему достаточно точна, но неверно расставляет акценты. ... Она концентрируется на неких трудностях в самом процессе; но почти забывает о том, как вообще это все произошло. Результатом того заседания суда было то, что [и я хочу это подчеркнуть], что заседая где-то около двух лет ... Верховный Суд, без единого изменения в тексте закона или, даже, в составе самих судей, наложил печать законности как на "Новый Курс" Рузвельта, так и на всю новую концепцию правительства в Америке. (Власть от Конгресса США решением суда переходила к Правительству США). [27]

Таким способом Верховный Суд сумел поставить крест на значительном количестве американцев, которые имели сильные конституционные возражения против "Нового Курса" и полномочиях "Нового Правительства":
Цитата :
Конечно, решением суда не все были довольны. Все еще находилось немало последователей принципа laissez-faire (принципа невмешательства Государства в рыночную экономику), и немало приверженцев Красавчика принца Чарли с высокогорья Шотландии (наследник дома Стюартов, предводитель восстания против дома Ганноверов, воспринимаемого народом Шотландии как восстание против деспотизма англичан). Хотя теперь ни у кого нет никаких серьезных или опасных публичных сомнений ни насчет конституционной власти Конгресса, ни в деле с национальной экономикой ...

... мы не имели никаких средств, кроме Верховного Суда, для придания законности для "Нового Курса" (и для "Нового Правительства"). [28]

_____________________________________________________

Примечания и пояснения переводчика: "Здесь М. Ротбард пишет о том, что в своей последней работе Блэк утверждает, что поскольку Государство в любых судебных разбирательствах является одной из заинтересованных сторон – то это исключает принятие справедливых (неангажированных) решений в случае рассмотрения дел по действиям государственных властей (т.к. нарушается принцип "nemo iudex in causa sua" – в силу конфликта интересов никто не может быть судьей в своем деле. Другими словами, Государство не может и – не должно судить само себя.).

Таким образом, исходя из тезиса о том, что Государство не может беспристрастно судить само себя, профессор Блэк рассматривает известное судебное разбирательство между Верхновым Судом Соединенных Штатов и правительством Рузвельта, предложившим программу «Нового Договора», и остро критикует последователей «Нового Договора» за непонимание сути судебных разбирательств и поддержку данного процесса.

Несмотря на то, что официальная версия судебных разбирательств между Верховным Судом Соединенных Штатов и правительством Рузвельта содержит достоверное изложение событий, в ней, все же, несколько смещены акценты – дело в том, что официальная версия, в основном, фокусируется на трудностях, возникших во время судебных разбирательств, и практически обходит стороной вопрос о том, как, собственно говоря, из-за чего произошла вся эта ситуация (и как получилось решение). Результатом двухлетних судебных заседаний, как известно, стало вынесение положительного вердикта по программам «Нового Договора» и действиям федерального правительства Соединенных Штатов. При этом необходимо отметить, что в ходе разбирательств Верховный Суд не рассматривал дух или букву «Нового Договора» – на повестке дня стоял лишь вопрос легитимности Федеральных Властей по проведению тех или иных решений и мероприятий.

Верхновный Суд, вынеся положительный вердикт в пользу «Нового Договора» и федерального правительства Соединенных Шатов, попросту пренебрег мнением большого количества американских граждан, считавших, что на действия федерального правительства, реализущего программы «Нового Договора», должны распространятся ограничения, предусмотренные Конституцией для ограничения центрального правительства.

Было очевидно, что не все безропотно приняли положительный вердикт Верховного Суда, и до сих пор в нашем обществе есть изрядное количество приверженцев (в данном случае использована аллегория Bonnie Prince Charlie – это Карл Эдвард Стюарт, поднявший мятеж в Шотландии против власти Англии) идеи о невмешательстве государства в экономические отношения. Но теперь ни у кого ни должно быть и тени сомнения в том, что теперь в Соединенных Штатах полнотой власти, согласно Конститутции, обладает не, как положено, Конгресс, а сам Верхновный Суд, который теперь в угоду федеральному правительству стал решать, что может делать правительство Соединенных Штатов."

_____________________________________________________


Как признаёт Ч. Блэк, крупнейшим политическим теоретиком, кто распознал — во многом, загодя, — зияющую прореху в конституционных ограничениях на правительство, возникающую из-за возложения абсолютной власти интерпретации конституционности на Верховный Суд, был Джон Кэлхун (John C. Calhoun). Дж. Кэлхун не довольствовался "чудом" и провёл глубокий анализ конституционных проблем. В своём исследовании (Disquisition) Дж. Колхаун продемонстрировал врожденную тенденцию Государства разрывать пределы любой Конституции:
Цитата :
"Писаная Конституция имеет, разумеется, множество важных преимуществ, но будет огромной ошибкой предполагать, что лишь одного включения положений, ограничивающих и сдерживающих власть правительства, без наделения тех, "для защиты кого эти положения предназначены, способами обеспечить их соблюдение" [курсив мой], будет достаточно, чтобы не позволить партии правящего большинства злоупотребить своей властью. Будучи стороной, контролирующей правительство, они по своей человеческой природе, из за которой правительство необходимо для защиты общества, будут любить власть дарованную им конституцией и противостоять любым ограничениям, призванным поставить их в некие рамки. ... Партия слабого меньшинства, напротив, пойдёт в противоположном направлении и будет рассматривать их [ограничения] как незаменимые средства защиты против правящей партии. ... Но, при отсутствии способов, которыми они могут принудить партию большинства соблюдать эти ограничения, единственным выходом для них будет буквальное толкование Конституции. ... Правящая партия ответит более вольным толкованием. ... Толкование столкнется с толкованием — одно для сужения власти, другое для расширения власти правительства до максимальных пределов. Но какова может быть польза от буквального толкования партии меньшинства против вольного толкования большинства, если правящая партия обладает всей властью правительства для претворения своего толкования в действие, а их противники лишены всех средств воплотить своё? В соперничестве столь неравном, стоит ли сомневаться в результате? Поддерживающая ограничения сторона будет в результате сломлена. ... Конституция в результате борьбы будет извращена. ... Ограничения, в конце концов, будут сведены на нет, и правительство превратится в орган с ничем неограничеваемой властью. [29]

Одни из немногих политологов, кто оценил результаты анализа Конституции Колхауном, был профессор Аллен Смит (J. Allen Smith). А. Смит заметил, что в Конституцию была включена система сдержек и противовесов, ограничивающая каждую ветвь власти, и все же возник Верховный Суд с монопольной властью окончательной интерпретации этой Конституции. Если федеральное правительство было создано для сдерживания вмешательства в права личности со стороны отдельных штатов, то кто должен сдерживать эту федеральную власть? А. Смит отстаивал мнение, что идея сдержек-и-противовесов, реализованная в Конституции, внутренне предполагала сопутствующее воззрение, что ни одной из ветвей власти не будет передана власть окончательной интерпретации: «Народ предполагал, что новому правительству не будет разрешено определять границы собственных полномочий, поскольку в этом случае именно оно, а не Конституция, будет главенствовать» [30].

Решением, предложенным Дж. Колхауном (и развитым в этом столетии такими авторами, как А. Смит), была, конечно, знаменитая доктрина «согласованного большинства». Если некое влиятельное провинциальное меньшинство, к примеру правительство штата, считает, что федеральное правительство превышает свои полномочия и покушается на права этого меньшинства, то данное меньшинство имеет право наложить вето на применение этой власти, квалифицировав его как неконституционное. В применении к правительствам штатов эта теория вводила право «обнуления» федерального закона или решения в пределах юрисдикции штата.

Теоретически результирующая конституционная система должна была бы обеспечить сдерживание федеральным правительством попыток нарушить права индивидов правительствами отдельных штатов, тогда как правительства штатов будут ограничивать федеральную власть над индивидами. Хотя такие ограничения, без сомнений, были бы эффективней, чем существующие сейчас, с решением Дж. Колхауна, тем не менее, связано много сложностей и проблем. Если и в самом деле группа подчинённых должна иметь право вето в касающихся её вопросах, то зачем останавливаться на уровне штата? Почему бы не ввести право вето в округах, городах, городских районах? Далее, групповые интересы могут быть не только региональными, но и профессиональными, социальными и т.д. Как насчёт булочников, таксистов или представителей других профессий? Разве не следует предоставить им право вето касательно их жизни? Это приводит нас к важному заключению, что теория обнуления ограничивает свой контроль только подразделениями самого правительства. Давайте не будем забывать, что федеральное правительство и правительства штатов вместе со всеми сопутствующими ветвями — это всё ещё государство, движимое государственными интересами, а не интересами отдельных граждан. Что помешает применить систему Дж. Колхауна наоборот, когда правительства штатов осуществляли бы тиранию над своими гражданами и с помощью вето мешали бы федеральному правительству в его попытках остановить такую тиранию? Или как насчёт молчаливого согласия правительств штатов с федеральной тиранией? Что помешает федеральному правительству или правительствам штатов заключить взаимовыгодные союзы для совместной эксплуатации граждан? И даже если бы частные группировки по профессиям получили бы некую форму «функционального» представления в правительстве, что помешает им использовать Государство для получения субсидий и прочих особых привилегий для себя или что запретит им ввести принудительные картели для представителей своих профессий?

Коротко говоря, Дж. Колхаун не развил свою новаторскую теорию достаточно последовательно: он не продумал её вплоть до самого индивида. Если, в конечном счёте, именно индивид является тем, чьи права должны быть защищены, то последовательная теория согласия дала бы право вето каждому индивиду; что-то вроде «принципа единогласия». Когда Дж. Колхаун писал, что «[правительство] не может начинать или продолжать функционировать без согласованного одобрения от всех», он, возможно неосознанно, пришёл именно к тому же выводу. [31] Но такие рассуждения уводят нас далеко от нашей темы, поскольку далее на этом пути лежат политические системы, которые вряд ли вообще можно назвать «Государствами». [32] Просто для примера, также как право обнуления для правительства штата, логичным образом предполагает право отделения, так и право обнуления у индивида предполагало бы право любого индивида «выйти» из состава Государства, где он живёт. [33]

Таким образом, Государство неизменно демонстрирует поразительный талант к расширению своих полномочий сверх всяких пределов, которые могут быть на него наложены. Поскольку Государство обязательно живет за счет принудительной конфискации частного капитала, и поскольку его расширение обязательно связано со все более нарастающим вторжением в частный сектор и нашествием на частные предприятия, то мы должны заявить, что Государство глубоко и по своей сути — является антикапиталистическим. В каком-то смысле наша позиция — это противоположность марксистского изречения о том, что Государство — является «исполнительным комитетом» господствующего сегодня класса, предположительно, капиталистов. Напротив, Государство — организация политических средств — состоит и является источником этого «правящего класса» (скорее, правящей касты), находясь в постоянной оппозиции подлинно частному капиталу. Поэтому мы можем сказать вслед за Жувенелем:
Цитата :
"Лишь тот, кто знаком только со своим временем и абсолютно невежественен относительно манеры поведения Власти на протяжении тысячелетий, будет считать эти поступки [национализацию, налог на доходы и проч.] результатом некого конкретного набора доктрин. На самом деле, это обычные проявления Власти, совсем не изменившие свою суть с времён конфискации монастырской собственности Генрихом VIII. Всё тот же принцип в действии; жажда полномочий, жажда ресурсов; все эти операции обладают одинаковыми признаками, включая быстрый карьерный взлёт делителей наживы. Неважно, социалистическая или нет, Власть всегда должна быть в состоянии войны с капиталистическими институтами и лишать капиталистов накопленных ими богатств; поступая так, она подчиняется законам своей природы." [34]


Анатомия Государства: Чего именно Государство боится.

Чего Государство боится превыше всего, так это, конечно, любой фундаментальная угрозы своей власти или своему существованию. Смерть Государства может произойти двумя основными путями: (а) путём завоевания другим Государством; (б) революционным переворотом, осуществлённым самими гражданами, — короче говоря, посредством войны или революции. Именно война и революция, эти две базовые угрозы, неизменно пробуждают в государственных правителях максимум усилий и максимум пропаганды среди граждан. Как уже говорилось, задействуются все доступные средства для мобилизации людей на защиту Государства с таким убеждением, что они при этом защищают сами себя. Ошибочность данной идеи проявляется уже в обращении с теми призывниками, которые отказываются «служить защитой» Государству и, поэтому, насильно принуждаются к участию в военной банде Государства: здесь не стоит даже упоминать о том, что полностью запрещена «защита» против таких действий со стороны «их собственного» Государства.

Во время войны мощь Государства усиливается до максимума; под лозунгами «защиты» и «необходимости» может быть установлена такая тирания над обществом, какая вызвала бы открытое сопротивление в мирное время. Таким образом, война предоставляет множество преимуществ Государству; в самом деле, современные войны оставили враждовавшим народам неизменяемое наследство в виде увеличенной государственной нагрузки на общество. Более того, война предоставляет Государству заманчивые возможности захвата территорий, на которых можно установить монополию на применение силы. Рэндолф Борн (Randolph Bourne), определённо, был прав, когда писал, что «война — это здоровье Государства», однако, для конкретного отдельного взятого Государства война может привести как к здоровью, так и "смертельному ранению". [35]

Мы можем проверить гипотезу того, что Государство больше заинтересовано в защите себя, чем своих граждан, задав следующий вопрос: какие виды преступлений Государство преследует и наказывает более интенсивно — те, что против граждан, или те, что против него самого? Самыми опасными преступлениями в лексиконе любого Государства практически всегда являются не посягательство на права личности или частной собственности, а опасности его собственному счастливому существованию, например, государственная измена, дезертирство солдата к врагу, невступление в армию, смена власти или некая тайная организация, созданная с такой целью, покушение на правителей, а также экономические преступления против Государства, такие как подделка или замена его денег или уклонение от выплаты налогов. Или сравните степень рвения, с каким будут преследовать человека, напавшего на полицейского, с тем вниманием, какое Государство будет уделять нападению на простого обычного гражданина. И тем не менее, парадоксальным образом, открыто объявленный Государством приоритет собственной защиты над защитой граждан мало кем воспринимается как несоответствие с его предполагаемым смыслом существования. [36]

Как говорит Менкен в своей неподражаемой манере:
Цитата :
"Эта банда («эксплуататоры, составляющие правительство») практически иммунна к наказанию. Самые худшие их вымогательства, даже явно ради частной прибыли, не влекут никаких определённых наказаний по нашим законам. С первых дней Республики менее нескольких дюжин из них было подвергнуто импичменту и лишь несколько мелких и никому неизвестных подчинённых были заключены в тюрьму. Число человек, сидящих в Атланте и Ливенворте за бунт против вымогательств со стороны правительства, всегда в десять раз выше, чем число правительственных чиновников, осуждённых за угнетение налогоплательщиков ради собственной выгоды". (Менкен, Хрестоматия Менкена, Mencken, A Mencken Chrestomathy, pp. 147–48).


Анатомия Государства: Как Государства относятся друг к другу.

Поскольку поверхность суши поделена между различными Государствами, межгосударственные отношения должны занимать немалое количество времени и энергии Государства. Естественное стремление любого Государства состоит в увеличении своего могущества; внешний способ добиться этого состоит в захвате территорий. Если эта территория обитаема и на ней уже есть какое-то Государство, то такое расширение предполагает непременный конфликт между правящими группами обоих Государств. На каждой отдельно взятой территории в конкретный период времени только одна группа правителей может иметь монополию на насилие, а стало быть, полная власть над территорией для Государства Х может быть получена лишь путём изгнания Государства Y. Война, хоть она и рискованна, всегда будет являться склонностью Государств, прерываясь периодами мира и сменой государственных альянсов и коалиций.

Мы уже рассмотрели, как «внутренние», или «домашние», попытки ограничить Государство на протяжении семнадцатого-девятнадцатого столетий оформились наиболее ярко в форме конституционализма. Их «внешним», или «заграничным», аналогом явилось развитие «международного права», в особенности, «законов войны» и «прав нейтральных стран». [37] Некоторые положения международного права первоначально были исключительно частными и выросли из потребности всех торговцев и купцов в защите их собственности и разрешении их споров. Примеры: морское право, торговое право. Но даже правила для государств появились сами по себе и не были навязаны неким международным супер-Государством. Целью «законов войны» было ограничение межгосударственного разрушения лишь самими органами Государства, таким образом защищая невинное «гражданское» население от массовой военной резни и истребления войной. Цель развития прав нейтральных стран состояла в том, чтобы защитить частную гражданскую международную торговлю, даже с «вражескими» странами, от конфискаций борющимися сторонами. Таким образом, общей целью было ограничить масштабы войн и, в частности, ограничить их разрушающее воздействие на частных лиц, являющихся гражданами нейтральных стран, да и даже воюющих стран.

Правовед Виль (F.J.P. Veale) замечательно описывает такой «цивилизованный способ ведения войны», быстро достигший расцвета в Италии пятнадцатого века:
Цитата :
"зажиточные горожане и торговцы средневековой Италии были слишком заняты зарабатыванием денег и получением удовольствия от жизни, чтобы взять на себя все тяготы и опасности участия в войнах. Поэтому у них стала популярна практика найма солдат, чтобы те воевали за них; при чём, будучи бережливыми деловыми людьми, они увольняли наёмников сразу, как только могли обойтись без их услуг. Таким образом, в войнах воевали армии, специально нанятые для каждой военной кампании. ... Впервые военное дело стало разумной и сравнительно безвредной профессией. Генералы того времени осуществляли боевые манёвры друг против друга, зачастую с непревзойдённым мастерством, однако в случае приобретения одним из них преимущества, его противник обычно либо сбегал, либо сдавался. Было принято правило, что город может быть разграблен, лишь если он оказал сопротивление: неприкосновенность всегда могла быть получена путём уплаты выкупа. ... Как естественное следствие, ни один город никогда не сопротивлялся; было очевидно, что правительство, слишком слабое для защиты своих граждан, лишалось их доверия. Граждане мало боялись опасностей войны, которые были заботой лишь профессиональных солдат." [38]

Практически полное отделение частных гражданских лиц от государственных войн в Европе восемнадцатого столетия освещается Нэфом (Nef):
Цитата :
"Даже почтовая связь не прерывалась надолго в военное время. Письма переправлялись без цензуры, со свободой, поражающей ум человека двадцатого века. ... Представители двух воюющих наций при встрече разговаривали друг с другом, а когда не могли встретиться, то писали друг другу письма, не как враги, а как друзья. Вряд ли существовали современная точка зрения, что ... граждане каждой враждебной страны несут частичную ответственность за воинственные действия их правителей. А у воюющих правителей не было твёрдых намерений прекратить связи с гражданами противника. Старые инквизиторские методы шпионажа в применении к религиозному поклонению и верованиям исчезли, а применение какой-либо сравнимой инквизиции к политическим или экономическим взаимоотношениям даже не рассматривалось. Паспорта были изначально изобретены для обеспечения безопасного пропуска во время войны. В течение большей части восемнадцатого столетия редко бывало, чтобы европеец отказался от поездки в иностранную страну только потому, что она воюет с его собственной страной." [39]

С растущим восприятием торговли как полезной для обеих сторон, военное дело восемнадцатого века также уравновешивалось значительными объёмами «торговли с врагом»." [40]

Здесь не требуется тщательно разъяснять, насколько далеко Государства вышли за рамки правил цивилизованного военного дела в этом столетии. В современную эпоху всеобщих войн, совмещённых с технологиями всеобщего уничтожения, сама идея ограничения войны аппаратом Государства выглядит даже более причудливой и устарелой, чем изначальная Конституция Соединённых Штатов.

Когда Государства не в состоянии войны, часто нужны соглашения для сведения конфликтов к минимуму. Одной из доктрин, завоевавших на удивление широкое признание, является провозглашаемая «святость международных договоров». Эту концепцию рассматривают как аналог «святости договора». Но у международного договора нет ничего общего с настоящими договорами. Договор передаёт определённым точным образом права на частную собственность. Поскольку же правительство не «владеет» своей территорией ни в каком точном смысле, никакие заключённые им соглашения не даруют прав на собственность. Если, например, господин Иванов продаёт или передаёт свою землю господину Кузнецову, то наследник Иванова не может законным образом явиться к наследнику Кузнецова и заявить свои права на эту землю. Права собственности уже были переданы. Договор, заключённый старым Ивановым, автоматически связывает и молодого Иванова, потому что собственность старым Ивановым уже была передана; таким образом, у молодого Иванова нет права требовать собственность. Молодой Иванов может претендовать лишь на то, что он унаследовал от старого Иванова, а старый Иванов может завещать лишь ту собственность, которой он по-прежнему владеет. Но если в какой-то день правительство, скажем, Руритании будет принуждено или даже соблазнено взятками правительством Валдавии отдать часть своей территории, то абсурдно заявлять, что правительства и жители этих двух стран теперь навеки лишены права требовать воссоединения Руритании в соответствии с принципами святости международного договора. Ни люди, ни земля северо-западной Руритании не принадлежат ни одному из правительств. Как естественное следствие, не может одно правительство связать мёртвой рукой из прошлого более позднее правительство путём международного договора. Революционное правительство, свергнувшее короля Руритании, также вряд ли может быть привлечено к ответственности за действия или долги того короля, поскольку такое правительство не является истинным «наследником» собственности своего предшественника, словно его дитя.


Анатомия Государства: История как борьба между Властью Государства и Властью Общества.

Поскольку двумя основными и взаимоисключающими видами взаимоотношений между людьми являются мирное сотрудничество и принудительная эксплуатация, производство и хищничество, то история человечества, особенно экономическая история, может рассматриваться как соревнование между этими двумя противоположными принципами. С одной стороны, есть творческая производительность, мирный обмен и сотрудничество; с другой — принудительная диктатура и хищнический интерес к тем социальным отношениям. Альберт Джей Нок (Albert Jay Nock) удачно назвал эти две соперничающие силы: «общественная власть» и «власть Государства». [41] Общественная власть — это власть человека над природой, его сотрудничество в преобразовании ресурсов природы и понимании законов природы, в интересах и для пользы всех участвующих идндивидов. Общественная власть — это еще сила сверх природы, уровень и качество жизни, достигнутые людьми при совместном труде, взаимном и выгодном обмене. Власть Государства, как мы уже видели, является принудительным и паразитическим захватом результатов этого производства — снятие сливок с общества для пользы непродуктивных (в действительности даже антипродуктивных) правителей. В то время как общественная власть — власть над природой, власть Государства — это власть над человеком. На протяжении всей истории производящие и творческие силы человека снова и снова создавали новые способы преобразования природы для блага человека. Это было во времена, когда общественной власти удавалось внезапно превозмочь власть Государства и степень вмешательства Государства в общество существенно снижалась. Но всегда, через большее или меньшее время, Государство проникало в эти новые области, чтобы вновь искалечить и отобрать общественную власть. [42] Если во многих странах Запада с семнадцатого по девятнадцатый век были времена растущей общественной власти и, как следствие, роста свободы, мира и материального благосостояния, то двадцатый век стал, в основном, веком, когда власть Государства вновь взяла свой верх — с соответствующим возвратом к рабству, войнам и разрушению. [43]

В этом столетии человеческая раса снова стоит перед лицом злобного правления Государства — Государства, ныне вооружённого плодами творческих и интеллектуальных сил человека, изъятыми и извращёнными для собственных замыслов Государства. Последние несколько столетий были временами, когда люди старались наложить конституционные и прочие ограничения на Государство, но лишь узнали, что такие ограничения, как и все остальные попытки обуздать Государство, не приносят успеха. Из всех многочисленных форм, какие Государства принимали в различные века, из всех концепций и институтов, которые были перепробованы, ничто не преуспело в удержании Государства под общественным контролем. Проблема Государства, очевидно, так же далека от решения, как и была всегда. Вероятно, следует произвести новые исследования, насколько и как возможно успешное и окончательное решение проблемы Государства.
Вернуться к началу Перейти вниз
Посмотреть профиль http://free.gta-ru.com
Winnie
Admin


Сообщения : 1023
Дата регистрации : 2015-06-10

СообщениеТема: Re: Анатомия Государства / Мюррей Ротбард   2018-11-01, 10:08

Анатомия Государства: Примечания и пояснения.

[*] Перевод выполнен для проекта Rustate.org, издания "Государства" Ф. Оппенгеймера на русском.


[1] Мы не можем в этой главе обсуждать множество проблем и заблуждений "политической демократии". Достаточно здесь сказать, что истинный агент или "представитель" индивидуума, всегда подчиняется приказам этого индивидуума, может быть уволен в любое время и не может действовать вопреки интересам и желаниям своего "господина". Ясно, что "представитель" при "представительной демократии" совершенно не выполняет подобных агентских функций, единственно совместимых со свободным обществом.

[2] Социал-демократы часто отвечают, что "полититческая демократия" — избрание правителей большинством — логически подразумевает, что большинство должно предоставить определённые свободы для меньшинства, так как меньшинство может однажды стать большинством. Помимо других недостатков, этот аргумент не соблюдается там, где меньшинство не может стать большинством, например, когда меньшинство принадлежит к иной расовой или этнической группе.

[3] Джозеф Шумпетер, Капитализм, социализм и демократия, Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism, and Democracy
(New York: Harper and Bros., 1942), p. 198.

Трение или антагонизм между частной и государственной сферой деятельности с самого начала усиливалось тем фактом, что... Государство живет на доходы, которые производятся в частной сфере в личных целях, и должны быть конфискованны от этих целей Государством для целей Государства при помощи политического и экономического насилия. Теория, которая истолковывает налоги по аналогии с клубными взносами или как покупку неких услуг, скажем, страховки, доказывает только то, насколько далека эта область социальных наук от научных принципов.

Также см.: Мюррей Ротбард, Заблуждения "общественного сектора", Murray N. Rothbard, “The Fallacy of the ‘Public Sector,”’
New Individualist Review (Summer, 1961): 3ff.

[4] Франц Оппенгеймер, Государство, Franz Oppenheimer, The State (New York: Vanguard Press, 1926) pp. 24 –27:

"Существуют два и только два фундаментально противоположных способа, в соответствии с которыми человек, нуждающийся в пропитании, может приобрести необходимые средства для удовлетворения своих нужд. Это работа и грабёж, собственный труд и насильственное завладение чужим трудом... Я предлагаю в последующем обсуждении называть собственный труд и эквивалентный обмен своего труда на труд других "экономическим способом" удовлетворения нужд, в то время как безвозмездное завладение чужим трудом называть "политическим способом". ... Государство, таким образом, не может появиться на свет до того, пока экономическим способом не будет создано определённое количество благ для удовлетворения нужд, которые могут быть отобраны или присвоены при помощи воинственного грабежа и насилия".

[5] Альберт Джей Нок точно написал:

"Государство заявляет право и использует монополию на преступление. ... Оно запрещает частные убийства, но само организовывает убийства в колоссальных масштабах. Оно наказывает частные грабежи, но само накладывает свои руки без разбору на всё, что пожелает, будь то собственность своих граждан или собственность иностранцев."

Нок, По поводу правильного поведения и другие сочинения, Nock, On Doing the Right Thing, and Other Essays (New York: Harper and Bros., 1929), p. 143; процитировано в: Джек Шварцман, Альберт Джей Нок — избыточный человек, Jack Schwartzman, "Albert Jay Nock – A Superfluous Man," Faith and Freedom (December, 1953): p. 11.

[6] Ф. Оппенгеймер, Государство, F. Oppenheimer, The State, p. 15:

"Что же такое Государство как социологическая концепция? Государство в своём происхождении полностью ... является социальным институтом, насильно навязанным группой победителей к группе побеждённых с единственной целью – утверждения Господства победившей группы над побеждённой, и чтобы обезопасить себя от восстания изнутри, и от вторжения из-за рубежа. Телеологически, такое Господство не имеет никакой иной цели, кроме экономической Эксплуатации побеждённых победителями".

Бертран де Жувенель пишет следующее: "Государство, по сути, — результат успеха, достигнутого группой разбойников, которые навязали себя небольшим, обособленным сообществам". Бертран де Жувенель, О власти, Bertrand de Jouvenel, On Power (New York: Viking Press, 1949), pp. 100–01.

[7] О ключевом отличии между "кастой", группой с привилегиями или тяготами, насильно предоставленными или наложенными государством, и марксистской концепцией "классов" в обществе см.: Людвиг фон Мизес, Теория и история, Ludwig von Mises, Theory and History (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957), pp. 112ff.

[8] Такая поддержка, конечно, не означает, что Государство вдруг стало "добровольным"; так как, даже если большинство поддерживает активно и охотно, эта поддержка не является единогласной.

[9] То, что каждое правительство, независимо от степени его "диктаторства" по отношению к человеку, должно заручиться такой поддержкой, было продемонстрировано такими политическими теоретиками, как Этьен де ла Боэти, Дэвид Юм и Людвиг фон Мизес. Например, сравните: Дэвид Юм, Из первичных принципов правительства, в Сочинениях, литературных, моральных и политических, David Hume, “Of the First Principles of Government,” in Essays, Literary, Moral and Political (London: Ward, Locke, and Taylor, n.d.), p. 23; Этьен де ла Боэти, Анти-диктатор, Étienne de la Boétie, Anti-Dictator (New York: Columbia University Press, 1942), pp. 8–9; Людвиг фон Мизес, Действия людей, Ludwig von Mises, Human Action (Auburn, Ala.: Mises Institute, 1998), pp. 188ff. Более полно о вкладе в анализ государства ла Боети см.: Оскар Ясзы и Джон Льюис, Против тирана, Oscar Jaszi and John D. Lewis, Against the Tyrant (Glencoe, Ill.: The Free Press, 1957), pp. 55–57.

[10] Ла Боэти, Анти-диктатор, La Boétie, Anti-Dictator, pp. 43–44.

Всякий раз, когда правитель становится диктатором ... все, кто испорчен жгучими амбициями или чрезвычайной алчностью, все они окружают и поддерживают его, с тем, чтобы получить долю при дележе добычи и стать мелкими князьками при большом тиране.

[11] Это ни в коем случае не означает, что все интеллектуалы заключили союз с Государством. Касательно аспектов сотрудничества интеллектуалов и Государства см.: Бертран де Жувенель, Отношение интеллектуалов к рыночному обществу, Bertrand de Jouvenel, “The Attitude of the Intellectuals to the Market Society,” The Owl (January, 1951): 19–27; тот же автор, Лечение капитализма континентальными интеллектуалами, “The Treatment of Capitalism by Continental Intellectuals,” в книге под редактурой Ф. Хайека, Капитализм и историки, F.A. Hayek, ed., Capitalism and the Historians (Chicago: University of Chicago Press, 1954), pp. 93–123; перепечатано в книге Жоржа де Узара, Интеллектуалы, George B. de Huszar, The Intellectuals (Glencoe, Ill.: The Free Press, 1960), pp. 385–99; а также Шумпетер, Империализм и общественные классы, Schumpeter, Imperialism and Social Classes (New York: Meridian Books, 1975), pp. 143–55.

[12] Джозеф Нидхэм, Обзор восточного деспотизма Карлом Виттфогелем, Joseph Needham, “Review of Karl A. Wittfogel, Oriental Despotism,” Science and Society (1958). Нидхэм также пишет, что "череде [китайских] императоров служила на протяжении всей жизни великая компания глубоко гуманных и бескорыстных ученых. Виттфогель указывает на конфуцианскую доктрину, согласно которой слава правящего класса покоится на знатных учёных — бюрократах и чиновниках, обречённых быть профессиональными правителями, диктующими народным массам. Карл Виттфогель, Восточный деспотизм, Karl A. Wittfogel, Oriental Despotism (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957), pp. 320–21. Противоположная точка зрения представлена в: Джон Лукекс, Интеллектуальный класс или интеллектуальная профессия?, John Lukacs, “Intellectual Class or Intellectual Profession?”, в книге де Узара, Интеллектуалы, de Huszar, The Intellectuals, pp. 521–22.

[13] Жанна Рибс, Разработчики войны, Jeanne Ribs, “The War Plotters,” Liberation (August, 1961), p. 13: "стратеги настаивают, что их профессия заслуживает «уважения как академический аналог военной профессии»", см. также: Маркус Раскин, Великая смерть интеллектуалов, Marcus Raskin, “The Megadeath Intellectuals,” NewYork Review of Books (November 14, 1963): 6–7.

[14] Например, историк Коньерс Рид (Conyers Read) в своём обращении к президенту выступал за замалчивание исторических фактов с целью служения "демократии" и национальным ценностям. Рид провозгласил, что "всеобщая война, неважно, холодная или жаркая, призывает всех и взывает ко всем внести свой вклад. Историк не более свободен от этого долга, чем физик". Рид, Социальная ответственность историка, Read, “The Social Responsibilities of the Historian,” American Historical Review (1951): 283ff. Критику Рида и других аспектов придворной истории см. в: Говард Биль, Профессиональный историк: теория и практика, Howard K. Beale, “The Professional Historian: His Theory and Practice,” The Pacific Historical Review (August, 1953): 227–55. Также: Герберт Баттерфилд, Официальная история: подводные камни и критерии, Herbert Butterfield, “Official History: Its Pitfalls and Criteria,” History and Human Relations (New York:Macmillan, 1952), pp. 182–224; также: Гарри Элмер Барнз, Придворные историки против пересмотров, Harry Elmer Barnes, The Court Historians Versus Revisionism (n.d.), pp. 2ff.

[15] Ср. Витфогель, Восточный деспотизм, Wittfogel, Oriental Despotism, pp. 87–100.
О противоречивых ролях религии в отношении Государства в древнем Китае и Японии см.: Норман Якобс, Происхождение современного капитализма и Восточная Азия, Norman Jacobs, The Origin of Modern Capitalism and Eastern Asia (Hong Kong: Hong Kong University Press, 1958), pp. 161–94.

[16] Де Жувенель, О власти, De Jouvenel, On Power, p. 22:

Существенной причиной к повиновению является то, что оно стало привычкой нашего рода. ... Власть для нас — факт природы. С ранних дней записанной истории она всегда руководила судьбами людей. ... Власти, правившие [обществом] в прежние времена исчезли, но оставили своим преемникам свою привилегию, а также оставили отпечатки в умах людей, имеющие накопительный эффект. Последовательность правительств, которые столетиями правят одним и тем же обществом, можно рассматривать как, по сути, одно и то же правительство, как некий ствол дерева, на котором нарастают годовые кольца.

[17] О таких способах использования религии в Китае см.: Норман Якобс, в разных местах вышеуказанной книги.

[18] Л. Менкен, А. Менкен, Хрестоматия Менкенов, H.L. Mencken, A Mencken Chrestomathy (New York: Knopf, 1949), p. 145:

"Всё, что [правительство] видит в настоящей идее — это потенциальные перемены, то есть — это покушение на собственные привилегии. Наиболее опасным человеком для любого правительства является человек, способный решать сам за себя, не обращая внимания на господствующие предрассудки и традиции. Почти неизбежно он приходит к выводу, что его правительство бесчестно, безумно и невыносимо, и тогда, если он романтик, то он пытается это изменить. И даже если он сам не романтик, он отлично распространяет недовольство среди романтиков."

[19] Там же, стр. 146–47.

[20] Де Жувенель, О власти, De Jouvenel, On Power, pp. 27ff.

[21] Чарльз Блэк, Народ и суд, Charles L. Black. Jr., The People and the Court (New York: Macmillan, 1960), pp. 35ff.

[22] Там же, стр. 42–43.

[23] Там же, стр. 52:

"Основная и самая нужная функция [Верховного] Суда — это легализация, а не лишение законной силы. Что нужно правительству ограниченных возможностей, в начале и всегда, — так это способ успокоения граждан касательно того, что им были приняты все меры в пределах человеческих возможностей, чтобы оставаться в границах своих полномочий. Это условие его легитимности, а легитимность, в дальней перспективе, является условием его выживания. Суд же, в течение своей истории, действовал с целью легитимизации правительства."

[24] С точки зрения Ч. Блэка, это «решение», хоть и парадоксально, но жизнерадостно самоочевидно:

"Предел власти Государства ... должен наступить там, где его установит закон. А кто установит этот предел, кто вынудит его соблюдать самую могучую силу? Ну как же, само Государство, конечно, с помощью судей и законов. Кто контролирует рассудительных? Кто обучает мудрых? (Там же, стр. 32-33)".

А также:

"Когда вопросы касаются власти правительства суверенной нации, невозможно найти арбитра, который вне правительства. Каждое национальное правительство, до тех пор пока оно правительство, должно иметь право окончательного решения по поводу собственной власти". (Там же, стр. 48-49).

[25] Там же, стр. 49.

[26] Приписывание чудес правительству напоминает оправдание правительства Джеймсом Бурнхэмом (James Burnham) при помощи мистицизма и иррациональности:

"В древние времена, до того, как иллюзии науки затемнили традиционную мудрость, основатели городов были известны как боги или полубоги. ... Ни источник, ни оправдание власти не могут быть выражены полностью в рациональных терминах. ... Почему я должен принимать наследственный, демократический или любой другой признак легитимности? Почему какой-то принцип должен оправдывать правление данного человека надо мной? ... Что же, я принимаю этот принцип. ... Принимаю потому, что жизнь такова и была такой."

Джеймс Бурнхэм, Конгресс и американская традиция, James Burnham, Congress and the American Tradition (Chicago: Regnery, 1959), pp. 3–8.
Но что, если кто-то не примет этот принцип? Какова в таком случае «жизнь»?

[27] Ч. Блэк, Народ и суд, Black, The People and the Court, p. 64.

[28] Там же, стр. 65.

[29] Джон Колхаун, Исследование правительства, John C. Calhoun, A Disquisition on Government (New York: Liberal Arts Press, 1953), pp. 25–27.
Также ср.: Мюррэй Ротбард, Консерватизм и свобода: либертарный комментарий, Murray N. Rothbard, "Conservatism and Freedom: A Libertarian Comment," Modern Age (Spring, 1961): p. 219.

[30] Аллен Смит, Рост и упадок конституционного правительства, J. Allen Smith, The Growth and Decadence of Constitutional Government (New York: Henry Holt, 1930), p. 88. Смит добавил:

"Было очевидно, что там, где положение Конституции было создано с целью ограничения власти какого-нибудь государственного органа, оно могло быть эффективно аннулировано, если его интерпретация и реализация были предоставлены тем властям, которых оно необходимо было ограничивать. Вполне очевидно, что здравый смысл настойчиво требует, чтобы ни одна часть правительства не могла определять свои собственные полномочия."

"Определённо, что здравый смысл и «чудеса» диктуют совершенно разные взгляды на сущность правительства", (с. 87).

[31] Колхаун, Исследование правительства, Calhoun, A Disquisition on Government, pp. 20–21.

[32] В последние годы принцип единодушия испытал возрождение в очень сильно ослабленном виде, в особенности в сочинениях профессора Джеймса Бьюкенена (James Buchanan). Однако, введение принципа единодушия в настоящих условиях и применение его только к изменениям в статусе кво, а не к существующим законам, может привести лишь к тому, что концепция ограничения вновь превратится в печать Государства. Если принцип единодушия применять лишь к изменениям в законах и указах, то всё зависит от природы исходной «начальной точки». См.: Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок, Методы расчёта согласия, James Buchanan and Gordon Tullock, The Calculus of Consent (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962), в разных частях книги.

[33] См.: Герберт Спенсер, Право игнорировать государство, Herbert Spencer, "The Right to Ignore the State," in Social Statics (New York: D. Appleton, 1890), pp. 229–39.

[34] Де Жувенель, О власти, De Jouvenel, On Power, p. 171.

[35] Мы уже увидели, что для Государства существенна поддержка интеллектуалов, в том числе поддержка против двух наиболее опасных угроз. По поводу роли американских интеллектуалов во вступлении Америки в Первую Мировую Войну см.: Рэндолф Борн, Война и интеллектуалы, История словесного радикализма и другие сочинения, Randolph Bourne, "The War and the Intellectuals," in The History of a Literary Radical and Other Papers (New York: S.A. Russell, 1956), pp. 205–22.
Как утверждает Борн, обычным способом для интеллектуалов добиться поддержки для действий Государства является направление всех споров в русло основной государственной политики и препятствие любой фундаментальной или всеобщей критике этой базовой основы.

[36] Как говорит Менкен в своей неподражаемой манере:

"Эта банда («эксплуататоры, составляющие правительство») практически иммунна к наказанию. Самые худшие их вымогательства, даже явно ради частной прибыли, не влекут никаких определённых наказаний по нашим законам. С первых дней Республики менее нескольких дюжин из них было подвергнуто импичменту и лишь несколько мелких и никому неизвестных подчинённых были заключены в тюрьму. Число человек, сидящих в Атланте и Ливенворте за бунт против вымогательств со стороны правительства, всегда в десять раз выше, чем число правительственных чиновников, осуждённых за угнетение налогоплательщиков ради собственной выгоды". (Менкен, Хрестоматия Менкена, Mencken, A Mencken Chrestomathy, pp. 147–48).

Живое и развлекательное описание нехватки защиты индивида от покушений на его свободы со стороны его «защитников» смотрите статью: Менкен, «Природа свободы» из книги «Предрассудки: Избранное», H.L. Mencken, "The Nature of Liberty," in Prejudices: A Selection (New York: Vintage Books, 1958), pp. 138–43.

[37] Это следует отличать от современного международного права с его акцентом на максимальном увеличении масштабов войны при помощи таких концепций, как «коллективная безопасность».

[38] Виль, Вперёд к варварству, F.J.P. Veale, Advance to Barbarism (Appleton, Wis.: C.C. Nelson, 1953), p. 63.
Аналогично, профессор Нэф пишет о войне Дона Карлоса, разразившейся в Италии между Францией, Испанией и Сардинией против Австрии в восемнадцатом столетии:

"При осаде Милана союзниками, а также спустя несколько недель в Парме ... армии противников встретились в жестокой битве за пределами города. Ни в одном из этих случаев симпатии жителей не были существенно смещены в чью-либо сторону. Они лишь боялись, что войска любой из этих армий могут пройти сквозь ворота и начать грабить. Их страх оказался беспочвенным. В Парме граждане бегали на стены города, чтобы посмотреть битву на открытой местности внизу". [Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1950], p. 158.
Также см.: Хоффман Никерсон, Можем ли мы ограничить войну? Hoffman Nickerson, Can We Limit War? [New York: Frederick A. Stoke, 1934])

[39] Нэф, Война и человеческий прогресс, Nef, War and Human Progress, p. 162.

[40] Там же, стр. 161.
Аргументы в защиту торговли лидеров американской революции с врагом см. в: Джозеф Дорфман, Экономический разум в американской цивилизации, Joseph Dorfman, The Economic Mind in American Civilization (New York: Viking Press, 1946), vol. 1, pp. 210–11.

[41] Рассмотрение концепций государственной власти и общественной власти см. в: Альберт Нок, Враг наш Государство, Albert J. Nock, Our Enemy the State (Caldwell, Idaho: Caxton Printers, 1946).
Также см.: Нок, Воспоминания лишнего человека, Nock, Memoirs of a Superfluous Man (New York: Harpers, 1943).
А ещё: Фрэнк Чодоров, Взлёт и падение общества, Frank Chodorov, The Rise and Fall of Society (New York: Devin-Adair, 1959).

[42] "Находясь в точке встречи потоков расширения и ограничения, Государство всегда заботится о том, чтобы захватить и удержать определённые жизненно важные «пункты управления» экономикой и обществом. Среди них: монополия на насилие, монополия на абсолютную юридическую власть, каналы коммуникации и транспорта (почта, дороги, реки, воздушные маршруты), система орошения в странах восточного деспотизма, а также образование — чтобы формировать мнения будущих граждан. В современной экономике критичным пунктом командования являются — деньги".

[43] Этот паразитический процесс «навёрстывания» был почти открыто провозглашён Карлом Марксом, который считал, что социализм должен быть установлен путём захвата капитала, предварительно накопленного при капитализме.

[44] Конечно, одним из необходимых компонентов такого решения должно быть разделение союза интеллектуалов с Государством, путём создания центров исследований и образования, независимых от власти Государства. Кристофер Досон (Christopher Dawson) заметил, что великие интеллектуальные течения Возрождения и Просвещения стали возможны благодаря работе не укоренившихся в Государстве университетов, а часто и вопреки им. Эти научные сообщества новых идей установились благодаря независимым покровителям. См. Кристофер Досон, Кризис западного образования, Christopher Dawson, The Crisis of Western Education, New York: Sheed and Ward, 1961.
Вернуться к началу Перейти вниз
Посмотреть профиль http://free.gta-ru.com
Спонсируемый контент




СообщениеТема: Re: Анатомия Государства / Мюррей Ротбард   

Вернуться к началу Перейти вниз
 
Анатомия Государства / Мюррей Ротбард
Предыдущая тема Следующая тема Вернуться к началу 
Страница 1 из 1

Права доступа к этому форуму:Вы не можете отвечать на сообщения
Посторонним в :: Социум :: Государство-
Перейти: